Читаем без скачивания Импортный свидетель [Сборник] - Кирилл Павлов

Их было четверо, и у Генкина екнуло сердце. Он вернулся в квартиру, надел ботинки, схватил свою куртку и умчался, как говаривал поэт, «быстрее лани» на верхний этаж. Через пролет и металлические перила он видел, что лифт остановился возле его квартиры, и была нажата кнопка звонка именно его квартиры.

«Вот бы мама не слышала и не ответила», — подумал он, но мама услышала и ответила. Дверь отворилась, и все четверо вошли в квартиру.

Генкин пулей выскочил из своего укрытия и помчался вниз, однако сообразив, что ведет себя глупо, более того — подозрительно, уже не спеша пошел вниз, открыл дверь подъезда и прямо мимо милицейской машины и водителя, дружелюбно на него поглядевшего, направился по улице. Но, пройдя квартал, почувствовал отчего-то такой страх, что припустился бегом, и только пробежав дворами с километр, перевел дух, пошарил по карманам: ни денег, ни документов. Куда?

И вдруг журналист Генкин понял, что он в кольце, что это кольцо смыкается, что ему трудно дышать, что, куда бы он ни пошел, это будет невыносимо страшно.

У него не было даже двухкопеечной монеты, чтобы позвонить и предупредить маму. У него не было и пятака, чтобы добраться хоть до кого-то, но вдруг он с поразительной ясностью понял, что вчера еще респектабельный за чужой счет человек, он, Генкин, подающий надежды журналист, никому не нужен. Никому.

Стоп, а женщины. Господи, да какие это женщины, на час и то, когда мамы нет дома. Никто ведь его теперь не примет, все только по ресторанам готовы с ним ходить, когда его мама даст ему двадцатипятирублевую дотацию к его-то зарплате, смех.

А Оля!!! Ведь именно к ней он собирался вечером.

24

— Когда я появился возле гаражей, — продолжал Генкин, — то никак не мог придумать, как же выполнить задуманное. Ну и решил пробраться в гараж, в каждом же гараже ацетилен, кстати, баллоны-то ворованные. Вы пишите, нет, вы пишите, что баллоны у них ворованные. Ну и подумал я, что если заберусь в какой-то другой гараж, может быть неприятность: вдруг застукают. А Ксюшин отец меня знал, хотя и не любил. Он и Кузнецова не любил… Кузнецова не было неделю, он был в командировке.

— И вы подожгли гараж?

— Я перерезал шланг и стал ждать. Вскоре уже вонища была на всю улицу. А тут вдруг идет этот Всеволод Егорович. Любого ждал, но не его. Ну, он подошел к своему гаражу. Вижу, ничего он не чует: насморк, думаю, у него, что ли?

— Сколько времени было?

— Да ночь была. Заподозрил он, что ли, неладное — не знаю, но обошел все блоки, закурил. Ну, я из укрытия выйти боюсь, потому что понимаю: сейчас рванет. Крикнул ему, правда. А тут и ухнуло. Дальше все было по плану.

— В каком смысле?

— В том смысле, что сразу загорелся цех.

Генкин произнес это и смертельно побледнел. Его бледность была особенно заметна на фоне серого предгрозового неба, видневшегося в окне. ~

— Спросить ничего не хотите, Генкин?

— Хангер уехал?

— Нет, он задержан.

— А под амнистию я не попаду? — спросил Генкин. И в его словах была такая надежда, что Нестеров не стал его обманывать.

Погода становилась хмурой, гроза все никак не начиналась, и от этого все было совершенно невыносимо. Но вдруг грянул гром. Генкин согнулся на своем стуле, привинченном к полу, как под ударом бича.

Вот-вот должен был пойти дождь.

Мне не надо бессмертия

1

На совещании литераторов, пишущих о милиции и прокуратуре, кто-то из ораторов предложил в художественных произведениях показывать, что расследованием и поиском истины занимаются не только обязательно предназначенные для этого органы, но и люди, уполномоченные не властью, а требованиями нравственности. Оратора, как водится, тотчас же «заклевали», в то время как проблема поиска истины осталась. И Нестеров вспомнил об этом лишь потому, что совсем недавно принял участие в некоей истории, где выступал в роли почти частного детектива.

Было все до чрезвычайности просто и буднично. В тот день он дежурил в приемной и уже заканчивал прием граждан. День выдался, как всегда, хлопотный, и даже не столько хлопотный, сколько грустно-хлопотный: несколько человек пришли с жилищным вопросом, а ничего более унизительного, чем этот вопрос, на свете нет. Как будто бы и не виноват человек, а страдает. Страдает потому, что завел семью, захотел детей. Но ведь это необходимо для блага страны, а страна ему говорит: «Подожди». И вот он ждет год, два, восемь. Дети подрастают, а от него нет полной тому же государству отдачи, хотя бы потому, что уже и стараться не хочется, ведь государство обещало… Нестеров сам ждал квартиру шесть лет.

Но справедливость — его ремесло. Он пригласил в кабинет следующего. «Только бы не квартирный», — подумал Нестеров.

В кабинет вошел высокий красивый человек с пышной гривой ухоженных русых волос. С достоинством поздоровался. Назвался Кузьминым Константином Ивановичем. Помолчав несколько секунд, начал просто.

— Посмотрите, Николай Константинович, — и положил на стол ксерокопию какого-то документа.

Нестеров не очень рассчитывал увидеть что-то экстраординарное, но на лист бумаги посмотрел. На нем поперек какого-то малоразборчивого текста было написано: «Представить к награде». Видимо, копия была сделана с нечеткого, быть может, уничтоженного временем, оригинала. Поразила Нестерова подпись под резолюцией: Жуков.

— Неужели — полководец?

— Да, товарищ полковник, маршал Жуков, — произнес вошедший.

— Чем могу служить? — еще раз спросил Нестеров, удобнее устроившись в кресле и приготовившись выслушать по крайней мере неординарную историю.

Когда Кузьмин закончил говорить, Нестеров с горечью понял, что закон помочь этому посетителю не сможет. Не укладывается в рамки закона его рассказ. И кто позволит расследовать то, что не расследовала и пожелала отнести в тень сама жизнь? Но при этом должна же быть восстановлена истина! Из того, что рассказал о своем брате-разведчике Константин Иванович, выходило, что не мог он исчезнуть, он мог только погибнуть. Но несправедливые языки плетут бог знает что. Значит, надо искать его останки. Но кто это сможет сделать? Сам Константин Иванович стар…

Когда-то в молодости у Нестерова был подобный случай. Он искал истину по делу погибшего красноармейца и получил в качестве поощрения за частный сыск нагоняй от прокурора области. Правда, считает он, три-четыре скупые открытки в год от семьи, нашедшей правду об отце, для него важнее давно забытого взыскания.

Под конец разговора Кузьмин положил на стол еще один документ.

— Вот видите, — говорил он, — мой брат служил в органах внутренних дел, война его сделала разведчиком. За память своего коллеги заступитесь. Помогите!

И Нестеров принял решение.

2

На первый запрос пришел ответ из Государственного военного архива, и тотчас же запахло войной. Казалось, горят от пороховых брызг пожелтевшие от времени бумаги.

Сержант Николай Кузьмин получил в сорок первом боевое задание — прикрыть подразделение. На пути бойцов стояла церковь…

Может быть, и нехорошо было делать ее укрытием, но… надо думать о живых. А Бог простит.

Кузьмин со своим отделением пополз к церкви. Слабый свет проникал в строение через пробитый купол.

— Стой, ребята! — вдруг сказал Кузьмин обрадованным ребятам, благополучно добравшимся сюда. — Здесь мины.

До поздней ночи работали саперы, разминируя церковь. Наконец сержант разрешил перекурить.

Но едва только солдаты присели, как он, словно что-то забыв, принялся ходить взад и вперед, заглядывая за иконостас.

— Что это командир наш не отдыхает? — промолвил кто-то из солдат.

— После войны отдохнем, ребята, — сказал Николай, — а теперь живо ко мне.

Чертыхаясь и проклиная про себя неуемного сержанта, до утра разбирали солдаты иконостас, снимали со стен иконы, складывали вдоль стен. Кузьмину казалось, что это самое надежное для них место.

Рассвет вспыхнул неожиданно.

— Хорошо еще командир Христа не велел отвинчивать с паперти, — пошутил один из солдат, — бронзовый пуда четыре весит.

— И велел бы, салага, да времени больше нет слышь — ухает!..

Вдруг стало тихо. Кузьмин воспользовался паузой:

— Ты что думаешь, мы тут в храме божьем? Мы же в музее ценнейшего древнего искусства. Поймешь, может, после войны. Люди тебя благодарить будут.

Канонада не дала ему договорить. Взлетела в ясное небо зеленая ракета и погасла. Отделение притаилось у церковной двери. Из дома напротив раздалась автоматная очередь. Кузьмин метким выстрелом через дверную щель снял автоматчика, после чего распахнул двери церкви, которые были как раз на той, западной, стороне, где немцы, и от неожиданности застыл: прямо на него, грохоча по мостовой, шел танк.